nik_ej (nik_ej) wrote,
nik_ej
nik_ej

Categories:

Испанский вариант, или «Пятая колонна» Льва Троцкого



Выражение «пятая колонна» родилось на испанской войне. Мятежный генерал Мола, командовавший четырьмя колоннами, наступавшими на Мадрид, заявил, что у него есть еще пятая колонна в самом Мадриде.

Начавшаяся 17 июля 1936 года война в Испании гражданской войной была только по названию. Почти сразу же в военных действиях приняли участие другие страны, причем не только морально и экономически, но и напрямую. Естественно, каждое государство помогало идейно близкой стороне. Лидера правых генерала Франко поддержали нацистская Германия, фашистская Италия и фашистская же Португалия. Фактически на стороне Франко действовали вооруженные силы стран-союзниц.

В противостоящем Франко левом лагере картина была несколько иной. Правительство Народного фронта было достаточно разношерстным. Оно включало представителей двух леволиберальных партий (Левых республиканцев и Республиканского союза), Коммунистической партии Испании (КПИ), Испанской социалистической рабочей партии (ИСРП), каталонских и баскских националистов, а также анархистов. Все они получали помощь от зарубежных партайгеноссе, но объемы этой помощи были очень разные и, как правило, мизерные. Исключение составлял Советский Союз.

Западные демократии приняли решение о невмешательстве — ни франкистам, ни республиканцам оружие не поставлять. Франкисты превосходно обходились и без их помощи, а вот идейно близкому Народному фронту пришлось туго. Эту политику поддерживала и Франция, во главе которой в то время, как и в Испании, стояло левое правительство Народного фронта во главе с социалистом Леоном Блюмом, идеологом «этического социализма». Французское правительство отказалось передать Испании не только заказанное, но даже уже оплаченное оружие. (Интересно, вернули ли испанцам деньги?) Политика невмешательства, кстати, прекрасным образом объединила французских социалистов с идейно несовместимыми с ними британскими консерваторами, еще раз доказав, что в политическом мире правят не идеалы, а интересы.

Так что в Испании речь шла не о гражданской войне, а об агрессии блока фашистских государств против Испанской республики, на стороне которой из всего мирового сообщества были лишь Советский Союз с Коминтерном. Ну, и еще Мексика. Но Мексика не в счет.

Право-левое единство

Испания была, пожалуй, единственной страной, где правой и левой коммунистической оппозиции удалось создать более менее крупную организацию — так называемую Рабочую партию марксистского единства (ПОУМ). Она была создана в 1935 году на базе двух групп. Первой группой, существовавшей с конца 20-х годов, были испанские троцкисты, так называемые «левые коммунисты». Ее возглавлял Андреас Нин. Организация была небольшой — в Испании с ее стихийно-анархическим духом было очень мало чистых троцкистов. Однако сам Нин — весьма крупная фигура. Один из руководителей Профинтерна, он долго жил в Москве, откуда вывез тесные связи с Троцким и был одним из ближайших его друзей среди иностранных коммунистов.

Вторая группа — активно действовавшие в Испании правые оппортунисты, местный аналог бухаринцев с легким националистическим душком. Во главе их стоял приятель Нина (оба они в свое время возглавляли каталонские профсоюзы, кстати говоря, анархистские, а не социалистические), некий Хоакин Маурин. Маурин был исключен из компартии как правый оппозиционер и создал свою организацию, называвшуюся ни больше ни меньше как «Блок рабочих и крестьян» (БОК). Этот самый БОК пользовался в Каталонии довольно существенной поддержкой (существенной, конечно же, по сравнению с электоратом других каталонских левых микропартий, а не, скажем, КПИ).

Как и в СССР, в Испании троцкисты и бухаринцы быстро нашли общий язык. База у них была одна — антисоветизм, пропагандируемый как антисталинизм. То, что было вовремя пресечено в России, состоялось в Испании, — правые и левые объединились в единую организацию — ПОУМ.

Правых в ПОУМ было больше, и они фактически контролировали ситуацию. Лидером партии первоначально тоже был Маурин. Но ему не повезло (или, наоборот, повезло, смотря как взглянуть на это дело): когда началась война, Маурин оказался на франкистской территории. Его арестовали, и он всю войну спокойно просидел за решеткой. После окончания второй мировой войны Маурина отпустили, он уехал в Америку, где и умер. (Этот случай, кстати, говорит о том, как франкисты оценивали ПОУМ и опасность, исходящую от нее. Любого схваченного коммуниста ждал если не расстрел, то многолетнее тюремное заключение.)

После ареста Маурина во главе организации стал Нин. В это время он, будучи связан определенными партийными обязательствами, уже не считался чистым троцкистом, но тем не менее поддерживал тесные связи с Троцким через наводнивших Испанию посланцев «демона революции».

В полном соответствии с бухаринско-троцкистской концепцией «внутрипартийной демократии» ПОУМ представлял собой конгломерат разных фракций. Их было восемь — восемь фракций в одной партии, которая насчитывала максимум 20 тысяч человек! На крайнем левом фланге была маленькая группка откровенных троцкистов, существовавшая скорее на правах специи, чем компоненты этого салата. Затем шла протроцкистская группа во главе с Хоакином Андраде, старым дружком Нина. Дальше, если идти слева направо, — левое крыло, которое возглавляли Нин и Хулиан Горкин. (Настоящая фамилия Горкина — Гомес. Но, когда жил в Москве, он взял себе псевдоним Горкин, соединив фамилии Горького и Ленина. И кстати, Горкин, как недавно выяснилось из «Очерков истории внешней разведки», был французским шпионом.) Эти три «левые» фракции ПОУМ можно было отнести к сторонникам Троцкого. Остальные пять фракций были разными модификациями правых оппортунистов, типа наших бухаринцев.

Поумовцы сумели закрепиться только в одной провинции — Каталонии, традиционном центре анархистов, но и в Каталонии они имели влияние лишь в некоторых городах. В каталонском правительстве у них был свой представитель (Нин, министр юстиции) и своя дивизия на каталонском фронте (впрочем, как и у других партий). Учитывая печальное положение оппозиционеров в других странах, все это можно считать немалым достижением.

Окрыленные успехом, поумовцы попытались превратить Испанию в центр антисталинского коммунистического движения. Со всего мира туда слетелись всевозможные исключенные из разных компартий группы. В то время существовало два маленьких интернациональчика, пытавшихся конкурировать с Коминтерном. Один, так называемое «Международное объединение коммунистических оппозиций» (ИВКО), — правые, во главе с бывшим лидером Компартии Германии Генрихом Брандлером и бывшим лидером Компартии США Джеем Ловстоном. Это самое ИВКО имело около 20―30 мелких организаций по всему миру.

Второй интернациональчик — «левые социалисты», известные также как «Лондонское бюро», поскольку одно время центр у них был в Лондоне. Это «Лондонское бюро» тоже имело в своем составе два десятка мелких левосоциалистических групп. Помимо того, в Испанию собрались анархисты со всего мира, в том числе и русские анархисты-эмигранты.

Вообще отношения ПОУМ и анархистов были достаточно сложными. «Братишки» жили сами по себе, ни к кому не присоединяясь, и могли себе это позволить. Сама партия — Федерация анархистов Иберии — была небольшая, всего лишь в 2―3 раза больше ПОУМ. Но они контролировали гигантский профсоюз — Национальную конфедерацию труда. Поэтому по указанию Троцкого его сторонники в ПОУМ и вне ПОУМ главную ставку делали на союз с анархистами и подчинение их своему влиянию.

Постепенно стало ясно, что ПОУМ представляет реальную опасность. Во-первых, они вносили раскол в республиканский лагерь, во-вторых, в мировое коммунистическое движение. До той поры ИВКО и «Лондонское бюро» были маленькими группами сектантов, но если бы они все объединились, то не исключено, что им бы удалось отколоть и повести за собой неустойчивую часть коммунистического движения. Эта опасность становилась все более очевидной как для испанского, так и для советского руководства.

Чего хотел Троцкий, или трехсторонняя баррикада

Говорят, что у баррикады только две стороны: мы и они. Это хорошо знала большая часть испанского правительства — коммунисты, часть левых социалистов и примкнувшие к ним представители буржуазных партий. Они понимали необходимость сплотиться перед лицом внешнего врага и действовали по принципу «коней на переправе не меняют». Война — явно не лучшее время для внутренних преобразований в государстве, и даже коммунисты не настаивали на создании Советов, проведении коллективизации и прочих прелестях диктатуры пролетариата. Это было вполне оправданно как с точки зрения внутренней политики, так и внешней. Социалистическая революция в Испании могла привести к тому, что Англия и Франция откажутся от политики невмешательства и поддержат Франко. Тогда революция не только отдалила бы победу, но и взорвала международную ситуацию, повернув ее и против Испании, и против СССР. А ведь оплотом коммунистического движения была все-таки не Испания!

Троцкий же пытался создать трехстороннюю баррикаду. Позднее эта идиотская политика блестяще реализовалась в Польше во время второй мировой войны. Националистическое подполье, помимо того, что боролось с немцами, дралось и с коммунистическим подпольем. Польские партизаны из «Национальных сил збройных» и Армии Крайовой убивали не только немцев, но и польских партизан из Армии Людовой. Нетрудно догадаться, кому на руку была такая «принципиальность».

То же самое было и в Испании. Коммунистам и их союзникам по Народному фронту противостоял другой лагерь — часть левых социалистов во главе с премьер-министром Ларго Кабальеро (которого его окружение очень хитро обрабатывало, называя испанским Лениным. Как же «испанский Ленин» мог слушаться указаний Сталина?!). Интересы Кабальеро и троцкистов совпадали в одном пункте — они были очень обеспокоены популярностью и влиянием компартии и всячески старались это влияние нейтрализовать. Так что у поумовцев в правительстве был могучий союзник и защитник.

Поумовский лагерь, следуя призывам Троцкого, выступал за превращение войны между, как они говорили, «двумя крыльями буржуазии» в войну того типа, что была в Советской России в 1918―1921 годах. Для этого в тылу у республиканцев непременно и немедленно следовало совершить революцию: установить пролетарскую диктатуру, создать Советы, расформировать регулярную армию, превратив ее в Красную Армию, национализировать промышленность.

Конечно, все это было сплошной демагогией. Реальное влияние ПОУМ имел всего в двух провинциях. Но даже если бы в руках Троцкого оказалась куда более сильная КПИ, это все равно было бы демагогией. Испания 1936-го нисколько не походила на Россию 1917-го. Большевистских Советов там не имелось даже в зародыше, органы государственной власти коммунисты контролировали очень слабо (из 268 депутатов парламента Народного фронта коммунистами являлись всего 17, в то время как социалисты имели там 88 мест). Не контролировали коммунисты и профсоюзы. Крупнейшее профобъединение — Национальная конфедерация труда (НКТ) — шло за анархистами, а второй по численности Всеобщий союз труда (ВСТ) — за социалистами. Об армии и говорить было нечего. Из 150 тысяч солдат и офицеров 80 % оказались после 17 июля на стороне Франко. (Большевики к октябрю 1917-го имели абсолютное большинство в Советах солдатских депутатов двух ближайших к столице фронтов и пользовались поддержкой столичного гарнизона.) Это была трижды демагогия, но и в таком качестве она оказывала воздействие на неокрепшие умы. Прежде всего, это были умы анархистов, которые приняли призывы ПОУМ о немедленной революции весьма близко к сердцу.

Испанские анархисты — это не кучка матросиков с «цыпленком жареным» из старого фильма. Они представляли собой и политическую, и военную силу. Однако во всем остальном от анархистов времен гражданской войны отличались мало. Так вот, решено было показать тупым испанским крестьянам, что значит настоящие революционеры. Иначе говоря, провести поголовную коллективизацию, поставить к стенке большую часть католических попов, ну и так далее, вплоть до свободной любви. Хорошо, что территория этой деятельности естественным образом ограничивалась Арагоном. Илья Эренбург, посмотрев на один из свежеорганизованных колхозов, сравнил его с поселением индейцев, созданным испанскими колонизаторами из ордена иезуитов.

При этом на поле брани анархистские дивизии тоже вели себя своеобразно. Они наступали и отступали, как в голову взбредет, кое-где устанавливали себе на фронте 8-часовой рабочий день, а в остальное время играли с противником в футбол. (Франкисты, не будь дураки, этим воспользовались и, оставив на Арагонском фронте хилое прикрытие, перебросили основные силы под Мадрид, который республиканцам еле удалось отстоять.) Когда же в их рядах случайно оказывался командир, пытавшийся наладить хотя бы минимальную дисциплину, он частенько получал пулю в спину. Именно так погиб под Мадридом самый популярный из анархистских лидеров Буонавентура Дурутти.

Именно анархисты нанесли самый большой урон республиканскому флоту. Приверженные идеям неограниченной свободы, «братишки» принципиально не захотели отказаться от курения в пороховых погребах, в результате чего один из непогашенных окурков пустил на дно единственный линкор республики «Король Хайме I». Недостаток фронтового героизма с лихвой возмещался в тылу, где весело гуляли чернознаменные шайки крутых ребят во главе с батьками-команданте.

Когда вольные воды анархии стали окончательно выходить из берегов, в марте 1937 года каталонское правительство издало декрет о разоружении бродящих по тылам анархистских отрядов. Анархисты, как и следовало ожидать, послали декрет подальше. И не прекрати республиканская армия все эти художества, народ, пожалуй, сам начал бы гражданскую войну против бандитов в форме республиканской армии. Заодно и регулярным войскам досталось бы на орехи. Но тут очень кстати подоспел барселонский мятеж, давший повод разобраться, наконец, и с «братишками», и со стоявшими за ними поумовцами.

Барселонский мятеж

Все началось с буквального повторения замечательного эпизода из последнего фильма Гайдая «На Дерибасовской хорошая погода». 1 мая 1937 года президент Испанской республики Асанья, находившийся тогда в Барселоне, беседовал по телефону со штаб-квартирой совета министров, находившейся в Валенсии. Внезапно в разговор вмешался некто и приказал:

— Прекратите говорить об этом. Это запрещенные темы.

— Кем? — спросил несколько ошарашенный президент.

— Мной.

— Вами? Кто это вы? Может быть, вы не знаете, кто я. Я президент республики.

— Знаю, — ответствовал невидимый оппонент. — Именно вам-то и следовало бы действовать с наибольшей ответственностью.

После чего разговор прервали.

Эта капля переполнила чашу. Дело в том, что телефонная станция в Барселоне была захвачена анархистами. «Братишки» устроили там самоуправление, отнюдь не ограничивавшееся условиями и оплатой труда. По своему усмотрению они вмешивались в телефонные разговоры, кого хотели, соединяли, кого хотели, отключали, подслушивали все разговоры. Наконец, наглость их дошла до того, что они прервали беседу президента Испанской республики Асаньи, приехавшего в Барселону накануне готовившегося наступления Северного фронта, которое, по замыслу, должно было стать переломным в ходе войны.

Это была не первая подобная провокация, но на сей раз чаша терпения властей переполнилась. Президент категорически потребовал от правительства Каталонии навести на телефонной станции порядок. Что это такое, в самом деле, — идет война, а вся связь в руках трудового коллектива, которым руководит какая-то братва! 3 мая на станцию прибыл небольшой отряд полиции.

Анархисты начали перестрелку, и к вечеру того же дня вся Барселона покрылась баррикадами. Уже с утра 4 мая по всему городу шла автоматная и пулеметная пальба.

Коммунисты к такому повороту событий не были готовы, и на первых порах анархисты и поддержавшие их отряды ПОУМ одерживали верх. Им по мере сил помогали и власти. Президент Барселоны Компаниас, который с самого начала избрал политику лавирования между силами, населявшими каталонский политический Олимп, предложил вернуться к прежнему положению вещей. Ларго Кабальеро вторил ему в этой партии нерешительности. Однако выбора у него не было. Либо он допустит гражданскую войну в тылу республиканцев, либо восстановит порядок. Кабальеро был не слишком умен и не очень-то решителен, но он не был самоубийцей и послал в Барселону колонну штурмовой гвардии.

5 мая к боям присоединилась всеобщая забастовка, организованная анархо-синдикалистами и ПОУМ. Город остался без транспорта и без газет. Бронемашины путчистов стояли у бульваров, на случай решения о штурме ЦК ОСПК (Объединенная коммунистическая и социалистическая партии Каталонии). Однако правительственные здания были хорошо защищены, и тогда путчисты перешли к террору, нападая на помещения и автомашины своих политических противников. Так погиб генеральный секретарь ВСТ Каталонии, один из руководителей ОСПК Антонио Сесе. Противники путчистов не остались в долгу, и некоторые лидеры анархистов тоже поплатились жизнью.

На помощь путчистам выступили несколько батальонов из 46-й (анархистской) и 20-й (поумовской) дивизий, покинув свои позиции на фронте. Правда, до Барселоны они не дошли, с одной стороны, вняв призыву руководства НКТ, а с другой — увидев высланные навстречу истребители.

6 мая забастовка продолжалась. Снова началась стрельба — предчувствуя поражение, «непримиримые» из числа путчистов, особенно поумовцы, стремились если не выиграть путч, то хотя бы увеличить хаос. К концу дня подошли республиканские миноносцы «Лепанто» и «Санчес Баркаистеги», бросившие якорь в Барселонском порту. 7 мая в Барселону пришли, наконец, посланные правительством 4 тысячи бойцов штурмовой гвардии.

Руководство НКТ путчистов не поддержало. 8 мая орган НКТ «Солидаридад обрера» напечатал призывы: «Разрушьте баррикады! Бросьте ваше оружие! Все рабочие — на работу!» Что же касается ПОУМ — то ее ежедневная газета «Баталья» писала что-то уж совсем невразумительное. Она трубила о победе, утверждая, что «попытка провокации была пресечена благодаря великолепной реакции рабочего класса» (?!).

Восстановленный порядок на телефонной станции обошелся, по официальным данным, в 400 убитых и 1000 раненых (на самом деле убитых было около тысячи, раненых — в три раза больше). Кроме того, если бы не удалось вовремя перехватить части анархо-синдикалистов и поумовцев, выступившие с фронта на помощь путчистам, то фронт был бы открыт со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но все равно в этих дивизиях пришлось наводить порядок, и наступление, которому придавалось такое значение, было сорвано.

Поскольку руководство НКТ барселонских анархистов не поддержало, оно репрессиям не подверглось, зато ПОУМ было распущено и часть его лидеров, включая Горкина, оказалась за решеткой. В Барселоне прошел открытый процесс. Виновников кровавых столкновений осудили. Правда, получили они куда меньше, чем заслуживали. Это объяснялось тем, что коммунисты не контролировали ситуацию полностью. Фактически в это время страной руководили правые социалисты, которые не были заинтересованы в том, чтобы повторять в Испании московские процессы.

Трагична судьба Нина. Его похитили из тюрьмы советские чекисты и долго допрашивали, пытаясь получить информацию о Троцком. Нин так ничего и не сказал — он действительно был человеком твердым. Его убили и тайно захоронили. При этом зачем-то сфабриковали документы о том, что он якобы был агентом франкистов. Агентом он как раз не был, хотя редкий агент мог бы принести Испанской республике столько вреда.

Разобравшись с каталонскими «р-р-революционерами», центральное правительство взялось и за арагонских. Направленная туда 11-я дивизия во главе с лучшим командиром республиканской армии Энрике Листером арестовала анархистское правительство Арагона и отправила его министров в Мадрид, где их сдали на поруки товарищам по борьбе. Операция прошла без единого выстрела, при полном равнодушии населения, которому беспредел анархистов надоел хуже горькой редьки.

Немецкий посол Фаупель, комментируя события в Барселоне, сообщил в Берлин, что барселонские путчисты действовали по прямому указанию Франко, а глава подпольной антигитлеровской организации «Красная капелла» Харро Шульце-Бойзен одновременно информировал Москву об участии в них агентов абвера. Получилось прямо по Вышинскому: троцкисты по указке фашистской разведки устраивают мятеж, удар в спину, и так далее…

Но современные российские историки, особенно из числа троцкистов, делают вид, что ничего об этих фактах не знают. По их мнению, в барселонских событиях виноват Сталин, не простивший Андреасу Нину дружбы с Троцким, а анархистам — антитоталитаризма и любви к самоуправлению.

Однако анархисты в этом деле вообще были ведомыми. Во время мятежа из Мадрида приехало их руководство, которое уговаривало — и уговорило — своих подопечных прекратить сопротивление. Ведущими были поумовцы. Именно они, кстати говоря, распространяли листовку, в которой призывали к сопротивлению и к борьбе. А крайние троцкисты издавали свою газету (неизвестно, на какие деньги), где, в соответствии с директивами Троцкого, призывали к свержению правительства и замене его своим новым правительством, состоявшим из радикальных анархистов, поумовцев и троцкистов. Можно представить, чего бы они там науправляли!

Как ни крути, но практика показала, что, не будучи обезвреженными, троцкисты оказались «пятой колонной» и не на словах, а на деле нанесли удар в спину республике.

Заговор команданте

В Испании многопартийная демократия показала себя во всей красе. Партийные лидеры интриговали, депутаты произносили бесконечные речи, но наладить военное производство так и не удалось. Например, изготовление артиллерийских орудий республика начала лишь в октябре 1938 года, спустя 27 месяцев после начала боевых действий. До конца года промышленность Испании изготовила аж целых 6 пушек (Мещеряков М. Т. Испанская республика и Коминтерн. — С. 153).

Ничего не смогло сделать правительство Народного фронта и с собственными генералами, трусость, бездарность и предательство которых в конечном итоге нанесли республике смертельный удар. Прежде всего, отцы-командиры позволили Франко перед каждой операцией сосредоточивать на решающем участке фронта многократно превосходящие силы, хотя в целом к середине 1937 года численность и вооружение обеих армий были примерно равными. В итоге франкисты уже к октябрю захватили все три северные провинции — Астурию, Сантандер и Страну басков. Таких военачальников надо бы гнать из армии, но премьер-министр Испании Хуан Негрин мог только развести руками — ведь почти все генералы были ставленниками входящих в его правительство партий. А значит, тронув их, Негрин мог спровоцировать правительственный кризис и лишиться премьерского кресла.

Франко из всего этого сделал выводы и к весне 1938 года сосредоточил половину своей армии против Арагонского фронта. Возглавляемые коммунистами Листером и Модесто войска сопротивлялись героически, но силы оказались слишком неравны, и 26 января 1939 года фашистские войска вошли в Барселону. Остатки республиканских частей отступили на территорию Франции, где братья по демократии разоружили их и посадили в концлагеря. Армии мадридского правительства в центральной и южной зонах все это время продолжали бездействовать, лишь изредка, для очистки совести, атакуя отдельные никому не нужные высотки и деревеньки. Видный российский либерал Павел Николаевич Милюков в таких случаях любил риторически вопрошать: «Что это: глупость или измена?»

С большим опозданием, 4 марта, Негрин наконец подписал указ о замене командующего защищающей Мадрид армии полковника Касадо на Модесто. Но к тому времени руководство республиканской армией само успело подготовить заговор против правительства. В ночь с субботы на воскресенье 5 марта 1939 года…

О барселонском мятеже у нас только ленивый не писал. Куда менее популярная тема — окончание гражданской войны в Испании, показывающее, куда могут завести страну амбициозные генералы, получившие власть, как они катятся от уступки к уступке и заканчивают прямым предательством. Одна из немногих книг, подробно освещающих эту чрезвычайно далекую от героизма историю, — переведенный и изданный в 1986 году смешным тиражом в 9 тысяч экземпляров труд Жоржа Сориа «Война и революция в Испании».

Итак, как рассказывается в этой книге, «…в ночь с субботы 4-го на воскресенье 5 марта 1939 года семеро заговорщиков, из которых один был высокопоставленным военным, а шестеро других — политическими деятелями, причем один из них — весьма известным, проникли незадолго до полуночи в обширное подземелье министерства финансов. Семеро заговорщиков, которые долго совещались между собой, прежде чем привести в исполнение свой план, направились в маленькую комнату, в которой находился микрофон, связанный с радиопередатчиком „РадиоМадрид“, откуда всего два с половиной года тому назад генерал Миаха призывал жителей Мадрида превратить столицу Испании в „могилу фашизма“.

Когда на часах пробило полночь, диктор мадридского радио, обычно читавший ежедневную военную сводку о положении на фронтах, которую миллионы испанцев в тот вечер ожидали с особой тревогой из-за бесчисленных слухов относительно подлинных перспектив сопротивления, монотонным голосом изложил ее содержание.

„За исключением бомбардировки вражеской авиацией Валенсии, Сагунто, Аликанте и нескольких деревень этой же провинции, — сказал он, — нет никаких новостей, заслуживающих упоминания“. Эта обычная формулировка была не более чем уловкой.

Затем, согласно весьма многочисленным свидетельствам, диктор вдруг начал говорить голосом значительным и торжественным, в котором чувствовалось волнение. „Граждане! — сказал он, — мне предстоит сейчас довести до вашего сведения весьма важное заявление“. И взяв в руки три машинописные страницы, которые ему протянули, он стал не спеша зачитывать их содержание. Чтение это началось звучным обращением: „Испанские труженики! Антифашистский народ!“

В заявлении, пересыпанном неблагозвучными эпитетами в адрес правительства Негрина, открыто отрицалась его законность. Правительство Негрина обвинялось в том, что „оно не выполнило ни одного из обещаний, данных им после падения Каталонии“. Отождествив президента республики Мануэля Асанью, который, находясь во Франции, только что сложил с себя свои высокие полномочия, с Хуаном Негрином и министрами… заявление обвиняло этих политических деятелей, или, как там было сказано, „руководителей сопротивления“, в том, что „они покинули свои посты и подготавливают себе позорное бегство, чтобы спасти свои жизни ценою бесчестья“. Эта преамбула имела целью оправдать принятое заговорщиками решение, которое в тексте заявления раскрывалось в следующих выражениях:

„Чтобы предупредить этот позорный акт и не допустить дезертирства в настоящий, столь ответственный момент, был создан Национальный совет обороны. Воодушевленные чувством ответственности за ту миссию, которую мы решили возложить на себя, воодушевленные полной уверенностью, которую нам придает наше прошлое, настоящее и будущее, мы обращаемся ко всем трудящимся, ко всем антифашистам, ко всем испанцам, чтобы сказать им от имени Совета обороны, который принял на себя все полномочия в тот момент, когда правительство Негрина позорным образом от них отказалось, что, преисполненные сознанием своего долга, мы им гарантируем, что никто не сможет уклониться от исполнения своих обязанностей и избежать ответственности… Мы не дезертируем, и мы не потерпим дезертирства… Мы усилим сопротивление, чтобы наше дело не было запятнано позором и презрением… Вот почему мы обращаемся к вам за помощью и сотрудничеством. Мы будем безжалостны к тем, кто откажется выполнить свой долг“. Здесь диктор прервал чтение и объявил, что Хулиан Бестейро, „которого мне нет нужды представлять вам“, выступит с кратким обращением. Старый вождь Испанской социалистической рабочей партии, который на протяжении всей войны не переставал проповедовать „почетный мир с генералом Франко“… начал говорить „энергичным, но дрожащим голосом“.

Начав с обвинения правительства Негрина в том, что оно ни много ни мало стремится распространить испанскую трагедию в масштабах всей планеты, старик добавил, что в результате отказа Мануэля Асаньи от своих функций главы республики республика была „обезглавлена“, а правительство Негрина не имеет больше никакой „законной основы“ и поэтому не может „ни под каким предлогом претендовать на то, что оно представляет граждан республики“. После долгой высокопарной тирады Бестейро призвал поддержать „законную власть республики, которая временно сосредоточивается в руках военных властей“.

Свидетель этой сцены X. Гарсиа Прадас вспоминает в своих мемуарах, что, закончив выступление несколькими эффектными взмахами „своих рук в крахмальных манжетах“, Хулиан Бестейро „зарыдал“.

Диктор тут же передал микрофон командующему армии Центра полковнику Касадо, который заговорил без околичностей. Не утруждая себя рассуждениями конституционного характера, которые были выдвинуты в заявлении и речи Хулиана Бестейро, он не сделал даже намека на возможность сопротивления. Ключевым словом его выступления было слово „мир“. Слово это, прозвучавшее в искусно организованной обстановке смятения, становилось полюсом притяжения для части республиканской общественности и для многих частей Народной армии, которым не разъяснялось, на каких условиях наступит мир».

Так описывает Жорж Сориа путч, положивший конец затянувшемуся сопротивлению Испанской республики. Что интересно, члены составленной путчистами «Хунты национальной обороны» принадлежали ко всем без исключения партиям Народного фронта, включая анархистов. Что еще интересно — заговорщики действовали в тесном контакте с британским дипломатическим агентом при правительстве Франко Ходжсоном и британским же консулом в Мадриде Миленсоном.

Полковник Касадо прекрасно знал, какой мир он обещает. Еще в конце января 1939 года он вступил в контакт с генералом Франко через одного из генералов франкистской ставки Баррона и главу Службы армейской разведки полковника Унгриа. 11 февраля, почти за месяц до путча, Унгриа получил от Касадо послание, в котором тот просил «пощадить жизни тех военных, которые вели себя достойно». И это называется «миром»? Это не мир, а капитуляция.

«Делая уступку за уступкой, — описывает конец республики Жорж Сориа, — Национальный совет обороны кончил тем, что принял все условия, которые через его представителей были навязаны ему со стороны каудильо. Сам каудильо даже ни разу не снизошел до того, чтобы лично принять посланцев Касадо. Комментируя этот попятный демарш касадистов, неофранкистский историк Мартинес Банде с известной долей жестокости отмечает, что „полковник Касадо и Бестейро дали много обещаний народу, всем этим несчастным людям, которых окончание войны могло очистить от всех совершенных ими под влиянием эмоций чудовищных ошибок. Почетный мир… рассеялся, как дым“. Так оно и произошло в действительности, причем самым ужасающим образом.

Сначала капитулировала вся республиканская авиация, что лишило возможности бежать за границу очень многих военачальников и политических деятелей, которым особенно угрожали репрессии. Затем пришел черед капитулировать всем частям сухопутной армии. Они должны были открыть победителям все участки фронтов, оборону которых они держали, и сдать все свое оружие.

За исключением Хулиана Бестейро, все члены Национального совета обороны, будь то генерал Миаха, полковник Касадо или же гражданские деятели совета, своим авторитетом поддержавшие эту авантюру — несостоятельную по замыслу и трагическую по своим последствиям, — осознали, наконец, что „почетный мир“, в который они верили или делали вид, что верят, не защитит их от репрессий победителей. И это несмотря на неоценимые услуги, которые они оказали каудильо, подрывая все, что еще сохранялось от морально-политического единства республиканской общественности…

Начиная с 27 марта все эти лжепророки стали покидать Мадрид. Кто (как, например, генерал Миаха) на самолете, кто через порты на Средиземноморском побережье (таким образом скрылся полковник Касадо, которого принял на борт английский миноносец „Галатея“). Они бросили на произвол судьбы всех, кого еще совсем недавно заманивали на свою сторону, рисуя радужную перспективу „почетного, братского мира“.

Среди всех драматических поворотов, которыми была наполнена тысячедневная эпопея гражданской войны в Испании, тот предательский удар в спину, который республика получила в последние мгновения своего существования, является, пожалуй, одним из наиболее ужасающих…

В конечном итоге государственный переворот 5 марта по всем аспектам привел к катастрофе.

В политическом плане он явил миру печальное зрелище распада всех тех структур, которые до того момента позволяли новой республике, несмотря на все перипетии войны, преодолевать внутренние смуты и кризисы.

В плане военном переворот был равносилен предательству республиканских бойцов, которые, будучи брошены на произвол судьбы, стали вскоре жертвами безжалостных репрессий».

Так что, как видим, Испания продемонстрировала все нереализовавшиеся в СССР возможности, в том числе и мятеж военных, о котором речь впереди.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments