nik_ej (nik_ej) wrote,
nik_ej
nik_ej

Category:

Два лома для Судейкина

Оригинал взят у p0piks в Два лома для Судейкина
Филер должен быть политически, нравственно благонадежным,
развитым, сообразительным, крепкого здоровья,
с хорошим зрением и слухом,
с внешностью, которая не давала бы ему возможности
выделяться из толпы,
устраняла бы его запоминание наблюдаемым.

:
"Драгоценным секретным агентом считается тот,
который, оставаясь преданным обществу и его целям,
добивается положения выдающегося деятеля революционной партии.
Это положение давало возможность знать многое,
что делается в революционных сферах"


Из записки «Священной дружины»


Л.А.Тихомиров: «Георгий Порфирьевич Судейкин был типичным порождением и представителем того политического и общественного разврата, который разъедает Poccию под гнойным покровом самодержавия. Это не был какой-нибудь убежденный фанатик реакционной идеи, с ожесточением преследующей ее врагов. В Судейкине, напротив, вовсе не замечалось никакого ожесточения против революционеров. Он был просто глубокий эгоист, не стесняемый в своих стремлениях к карьере ни убеждениями, ни какими бы то ни было соображениями гуманности. Убеждений он не имел, а к человеческому страданию, счастью или несчастью, относился с полным безразличием. Он не был положительно зол, вид страдания не доставлял ему удовольствия, но он с безусловно легким сердцем мог жертвовать чужим счастьем, чужой жизнью — для малейшей собственной выгоды или удобства. Его безразличие в этом отношении заходило так далеко, что иногда становилось в противоречие даже с простым благоразумием практического дельца, и возбуждало неудовольствие собственных друзей Судейкина. «Нет, так нельзя, рассуждал однажды Скандраков (ближайший друг и поверенный Судейкина), так нельзя, это уже неблагородно: высосать все из человека, а потом бросить его, как собаку, без всяких средств». Речь шла, собственно, об одном шпионе, бывшем радикале, П. Этот жалкий человек, сделавшись шпионом, повыдавал очень быстро всех, кого только знал, и возбудил против себя подозрения революционеров. Выдавать было больше некого, искать новых жертв — опасно, вследствие уже возникающих подозрений. Таким образом П. сделался бесполезным, и Судейкин забросил его, как выжатый лимон. Этим то и возмущался Скандраков. Читатели не должны, однако, особенно увлекаться «благородством» самого Скандракова. Ведь мы находимся теперь в мире совершенно особенном, где все обычные понятая о нравственности имеют свой оригинальный характер. «Благородство» Скандракова состояло собственно в том, что он старался вновь достать П. «заработок». Он настаивал на том, чтобы выдохшегося шпиона перевести в «нелегальность» и, возбудив таким образом новое доверие к нему среди революционеров, доставить ему возможность опять сделаться «полезным». Судейкин не имел такой сантиментальности и затевал план совершенно иного рода. Дело в том, что Дегаеву нужно было чем-нибудь зарекомендовать себя в революционном мире, и Судейкину пришла счастливая идея — извлечь из П. последнюю выгоду. Он предложил Дегаеву проследить П., доказать перед революционерами его измену и убить его. Таким образом всякие подозрения революционеров против самого Дегаева должны были исчезнуть. «Конечно, замечал Судейкин, жалко его. Да что станете делать? Ведь нужно же вам чем-нибудь аккредитовать себя; а из П. все равно никакой пользы нет». Таких примеров мы могли бы привести несколько. Тому же Дегаеву Судейкин предлагал убить еще шпиона Шкрябу (в Харькове): «Вот, если угодно,—можете его уничтожить, коли понадобится», и т. д. Но гораздо характернее то, что Судейкин и к самому правительству относился нисколько не лучше. Как ни приучила нас официальная Россия к зрелищу политического индифферентизма и предательства, деяния Судейкина все-таки невольно поражают даже человека, хорошо знакомого с изнанкой самодержавного строя и настоящей подкладкой реакционных гражданских доблестей. Мы остановимся несколько на этой стороне биографии Судейкина, любопытной особенно потому, что она рисует яркими красками самый строй, которому он служил, или, правильнее сказать, который сам служит привольным пастбищем для ненасытных аппетитов этих искателей пирога и приключений.

Нужно заметить, что отношения выскочки-сыщика к верхним правительственным сферам, вообще, не отличались особенным дружелюбием. Он и пугал их и внушал им отвращение. Судейкин—плебей; он происхождения дворянского, но из семьи бедной, совершенно захудалой. Образование получил самое скудное, а воспитание и того хуже. Его невежество, не прикрытое никаким светским лоском, его казарменные манеры, : самый, наконец, род службы, на которой он прославился, все шокировало верхние сферы и заставляло их с отвращением отталкивать от себя мысль, что этот человек может когда-нибудь сделаться «особой». А, между тем, перспектива казалась неизбежной. В сравнении с массой наших государственных людей, Судейкин производил впечатление блестящего таланта. Мужи совета и дела сами это прекрасно чувствовали и начинали все больше тревожиться за свои портфели, за свое влияние на царя и на дела. Отвращение и страх создавали таким образом постоянную оппозицию против Судейкина. Его старались держать в черном теле. Он же со своей стороны глубочайшим образом презирал всех этих мужей совета и в своих честолюбивых стремлениях не считал для себя слишком высоким какое бы то ни было общественное положение. Ему, которого не хотели выпустить из роли dtolstoy.jpg (25899 bytes)сыщика, постоянно мерещился портфель министра внутренних дел, роль всероссийского диктатора, державшего в своих ежовых рукавицах бездарного и слабого царя. Разлад между радужной мечтою и серенькой действительностью оказывался слишком резок. Судейкин всеми силами старался разрушить такой «узкий» взгляд на себя и постоянно добивался свиданья с царем. Толстой употреблял напротив все усилия не допустить его до этого, и действительно— Судейкин во всю жизнь так и не успел получить у царя ни одной аудиенции, не был даже ни разу ему представлен. Толстой на этот счет — человек ловкий и на своем поставить умеет. Судейкин из себя выходил, но ничего не мог сделать, постоянно наталкиваясь на невидимую руку, оттиравшую его от царя. «Если бы мне увидать Государя хоть один раз, говорил он с досадой, я бы сумел показать себя, я бы сумел его привязать к себе», и он ненавидел гр. Толстого всеми силами души.

Ближайший начальник Судейкина — Плеве — дорожил им совершенно искренне, как человеком, необходимым для собственной карьеры самого Плеве. Он не скупился перед Судейкиным на комплименты и в глаза сказал ему однажды: «Вы должны быть осторожны. Ведь Ваша жизнь, после жизни Государя Императора — наиболее драгоценна для России».Все это было, разумеется, очень лестно и приятно. Судейкин мог, пожалуй, утешаться и тем, что его начальник сходится с ним до некоторой степени даже в нелюбви к графу Толстому. Однако же сплетение взаимной ненависти, интриг и подсиживаний, образующих в общей сложности гармонию российского государственного механизма, представляет для карьеры каждого отдельного честолюбца столько же удобств, сколько и затруднений. Когда Судейкин, в ответ на приведенный выше комплимент, заметил, что Его Превосходительство забывает еще о жизни гр. Толстого, который точно также составляет особенный предмет ненависти для террористов, то Плеве раздумчиво ответил: «Да, конечно его было бы жаль — как человека; однако, нельзя не сознаться, что для России это имело бы и некоторый полезные последствия»... Начальник государственной полиции находил, что Министр Внутренних Дел слишком деспотичен и реакционен. Но отпуская эти фразы, Плеве имеет свою линию. Он кандидат на министерство уж, конечно, не меньше Судейкина. Он гладит по шерстке нужного человека, но вовсе не намеревается строить из себя лестницу для его честолюбия. В общей сложности — Судейкин напрасно рвался на дорогу государственного деятеля. Его постоянно держали в узде, и обходили даже наградами. Он получал ордена, получил даже аренду, но его упорно не допускали до чинов, т. е. до самого главного, чего он добивался. Это, конечно, было самое действительное средство благовидным образом загораживать выскочке путь к высоким должностям, и Судейкин за пять лет службы, полной блестящих успехов, мог возвыситься из капитанов всего только в подполковники. Он ждал производства в полковники хотя бы после коронации, во время которой за ним все так ухаживали. Боязнь допустить повышения Судейкина оказалась, однако, более сильною, чем опасение его раздражить. Спаситель Poccии получил всего- навсего Владимира 4-ой степени и, разумеется, буквально взбесился. Под влиянием таких-то столкновений у Судейкина рождаются планы, достойные действительно времен семибоярщины или бироновщины. Его упорно преследовала соблазнительная мечта, которую он весь последний год жизни лелеял, как Валленштайн свой план измены, не решаясь приступить к осуществлению этих дерзких замыслов, но не решаясь и расстаться с ними. Он думал поручить Дегаеву под рукой сформировать отряд террористов, совершенно законспирированный, от тайной полиции; сам же хотел затем к чему-нибудь придраться и выйти в отставку. В одном из моментов, когда он уже почти решался начать свою фантастическую игру, Судейкин думал мотивировать отставку прямо бестолковостью начальства, при которой он де не в состоянии добросовестно исполнять свой долг; в другой такой момент Судейкин хотел устроить фиктивное покушение на свою жизнь, причем должен был получить рану и выйти в отставку по болезни. Как бы то ни было, немедленно по удалении Судейкина, Дегаев должен был начать решительные действия: убить гр. Толстого, великого князя Владимира, и совершить еще несколько более мелких террористических фактов. При таком возрождении террора — понятно, ужас должен был охватить царя; необходимость Судейкина, при удалении которого революционеры немедленно подняли голову — должна была стать очевидной, и к нему обязательно должны были обратиться, как к единственному спасителю. И тут уже Судейкин мог запросить, чего душе угодно, тем более, что со смертью Толстого — сходит со сцены единственный способный человек, а место министра внутренних дел остается вакантным... Таковы были интимные мечты Судейкина. Его фантазия рисовала ему далее, как, при исполнении этого плана, Дегаев в свою очередь делается популярнейшим человеком в среде революционеров, попадает в Исполнительный Комитет пли же организует новый центр революционной партии, и тогда они вдвоем — Судейкин и Дегаев — составят некоторое тайное, но единственно реальное правительство, заправляющее одновременно делами надпольной и подпольной России: цари, министры, революционеры — все будет в их распоряжении, все повезут их на своих спинах к какому-то туманно-ослепительному будущему, которое Судейкин, может быть, даже наедине с самим собою не смел рисовать в сколько-нибудь определенных очертаниях...

Вот собственно каков был по своим "убеждениям" и по своей «верности» этот отчаянный авантюрист, за гробом которого впоследствии несли венок, присланный, по слухам, императрицей и предназначенный «честно исполнившему свой долг до конца», как гласила чувствительная надпись. Можно ли придумать что-нибудь более жестоко - ироническое! И нужно, между прочим, сказать, что Судейкин далеко не оставался в области одних грешных мечтаний. Еще незадолго до смерти он было совсем решился переходить Рубикон. Он уже дал Дегаеву указания об образе жизни гр.Толстого и сообщил необходимые данные для слежения за ним. Точно также он решился устроить покушение и на свою собственную жизнь, для чего уже начал ходить в парк, где Дегаев должен был его якобы подстерегать, хотя при всем своем доверии к Дегаеву, Судейкин хотел себе нанести рану непременно сам.

...Судейкин— это была истинно какая-то ходячая язва политической безнравственности, заражающая все вокруг себя, вносящая деморализацию до некоторой степени и в среду революционную. Действуя таким образом, он, конечно, не спасал ни самодержавия, ни вообще что бы то ни было. Он, пожалуй, даже окончательно подрывал собственное дело, потому что сам усиливал процесс гниения, которым заражена официальная Россия, отнимая у ней, таким образом, всякие шансы на возможность возрождения. Но, с другой стороны, система эта подрывает созидательную способность вообще в стране, а потому ослабляет ее.

...Дегаев целых восемь месяцев откладывал расправу с Судейкиным! Некоторое время, необходимое для удаления за границу лиц особенно скомпрометированных, он, конечно, должен был щадить его. Но еще больше затягивалось у него дело, думаю, потому, что он колебался... Не то чтобы он хотел совсем увильнуть — это было бы невозможно. Но он был по темпераменту совсем не террорист, он даже не был храбрым, а убийство такого человека, как Судейкин, было дело нелегкое и весьма рискованное. Вот Дегаев и откладывал под разными предлогами и тянул время."


Г.А.Лопатин: "Впоследствии Ошанина говорила ему, что они (Ошанина и Тихомиров) не посмели сказать ему правды из опасения, что он, из нравственной брезгливости, отшатнется навек от группы, среди которой мог зародиться и существовать так долго такой ужасный политический разврат, а между тем все они сильно рассчитывали на Лопатина."

Г.П.Судейкин: "Полицейский агент должен быть готов выполнять две главные функции. Первая — информационная: проникать на все собрания революционеров, выявлять их конспиративные квартиры, стремиться быть полностью в курсе деятельности революционных организаций и отдельных революционеров и систематически правдиво информировать обо всем этом охранное отделение. Вторая — активная: проникнув в революционные организации, подстрекать к осуществлению крайних мер, желательно откровенно анархистского порядка, как-то бунт, когда бы разбивались и разграблялись магазины и торговые склады, поджигались дома жителей, открывалась беспорядочная стрельба по представителям полиции, бросались бомбы, и т. п."

Л.А.Тихомиров: "Я, по правде сказать, не знаю никаких подробностей о пособничестве убийству Германа Лопатина, находившегося тогда в Петербурге. Какое-то пособничество было, но какое — не знаю. Вероятно, Герман Лопатин предпочел ничего об этом не разглашать, хотя бы даже и мне: ведь я до тех пор не был с ним даже и знаком. Но что касается Куницкого, то он все время стоял, как говорится, с ножом у горла над Дегаевым. Он не имел ни искры доверия к нему. Но Дегаев все-таки пытался оттягивать. Он даже предлагал подстеречь Судейкина в каком-то парке, тогда как самое простое место представляла его собственная квартира на Невском проспекте (дом 91, квартира 13), где он жил под фальшивой фамилией Яблонского."

Из обвинительного акта "процесса 21-го": "По ...плану Судейкина Дегаев должен был выстрелить Судейкину в левую руку во время прогулки его в Петровском парке и скрыться на лошади, приготовленной заранее самим же Судейкиным; а во время болезни последнего от этой раны должно было последовать, согласно замыслу Судейкина и Дегаева, убийство министра внутренних дел, графа Толстого".

Л.А.Тихомиров: "В конце концов Судейкин, после совещания с доктором, не решился, впрочем, нанести себе даже малейшей раны и ограничился тем, что подал Плеве прошение об отставке. Просьбы Плеве еще более поколебали Судейкина, подав ему надежду победить начальство без кровопролития. Но он все-таки решительно заявил, что не останется на службе далее мая 1884г., до которого срока и отложил еще раз исполнение своих замыслов, прекративши, разумеется, и слежение за Толстым. Но если Судейкин, таким образом, робел несколько раз перед своим отчаянным предприятием, в котором рисковал головой, при малейшей нескромности помощников,—то с другой стороны он энергично и неустанно преследовал другую, уже вполне безопасную часть плана: подбор лиц, на которых мог бы опереться, достигнув могущества. Он систематически окружал себя своими креатурами, выбирая людей не только способных, но безусловно лично ему преданных. Все эти Скандраковы, Судовские, Сидрины и т. д.— люди всех степеней сыскной иepapxии — все друзья его, земляки или еще чаще родственники. Он их вытаскивал за уши изо всех норок и группировал около себя. Он наполнял ими все места и стремился превратить секретную полицию в некоторую организацию, связанную с ним неразрывными узами приятельства, материальных интересов, совместного успеха и совместного риска. Тут уже Судейкин не забывал и не выдавал друзей и клиентов. В свою очередь он также мог смело полагаться на них.


Продолжение следует

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments